Невидимые на хронике: как «Невский баталист» вернул на «Ленфильм» фронтовых операторов

В пятом павильоне «Ленфильма» работает иммерсивная панорама «Пропавшие в кинохронике»: 15 залов и полтора километра плёнки, маршрут от дачной грядки под Петербургом до колонн Рейхстага и скамей Нюрнберга.

Проект мастерской «Невский баталист» открылся весной 2022 года. Команду Дмитрия Поштаренко в Петербурге знают по «Дороге через войну» и «Памяти говорит». Здесь они впервые отдали главную роль не солдатам, а тем, кто снимал войну на плёнку.

(Фото 1)

Мы проходим с экскурсоводом Виктором в первый зал. Он не про войну, а про девяностые. Дачный участок 6 соток: щитовой дом с облезлой жёлтой краской, табличка «Здесь живёт ветеран войны», из теплицы выглядывает любопытная бабушка в платке. Среди свёклы и морковной ботвы лежат каски, патроны, ржавое оружие. Работают поисковики.

— Это Невский пятачок, — говорит Виктор. — Северная его часть, где сегодня дачи.

Создатели «Невского баталиста» сами в прошлом поисковики; команда выросла из движения, которое 3 десятилетия копает леса под Петербургом в поисках незахороненных солдат.

(Фото 2, Фото 3)

Девушка в жёлтой куртке вылезает из ямы и протягивает на ладони чьи-то медали. Рядом с ними небольшой чёрный цилиндрик: солдатский медальон, а в нем пенал с бумажкой: имя и фамилия солдата.

— Найти останки мало, — поясняет Виктор. — Нужен медальон. И не всегда он сохраняется.

Поисковик в зелёном свитере разглядывает старую кинокамеру. Эту камеру мы ещё увидим, в руках у её владельца.

(Фото 4)

Через узкий проход тот же ландшафт, но мы перемещаемся в 1941 год. Тёплый свет дачи сменяется холодным сизо-серым, становится сыро в горле. Невский пятачок в разгар боёв: дом превратился в подбитый советский танк, Нева ушла за спину, и прямо перед нами, по колено в осенней грязи, стоит оператор с маленькой ручной камерой. Той самой, которую через 50 лет откопают на грядке.

— Почти всё, что вы видите, бутафория, — предупреждает Виктор. — Настоящее — одежда, оружие и техника. Танк же из пенопласта и фанеры.

Камера в руках манекена — это Eyemo, ручной аппарат Bell & Howell, в СССР его выпускали на «Ленкинапе» под марками КС-4 и КС-5. Чёрный, литой, с заводной ручкой и тремя объективами на турели. Одного завода пружины хватает на 20 секунд, в кассете 30 метров плёнки, чуть больше минуты.

— Это не смартфон в кармане, — говорит Виктор. — Снял 20 секунд — заводи пружину, меняй кассету. И главное: снял и не знаешь, что снял.

Кадры фронтовой хроники в любом фильме о войне, это куски по 15–20 секунд, добытые людьми, которые в это время не могли укрыться.

Следующий зал самый тесный, группа занимает его целиком. Фрагмент бомбоубежища под «Ленфильмом»; что интересно, настоящее существует до сих пор и находится прямо под нами. Лето 1941 года. На «Ленфильме» только что закончились съёмки фильма «Маскарад» по пьесе Лермонтова: 21 июня, за день до войны.
Перед нами актрисы в роскошных платьях бегут со съёмочной площадки в чём были.

(Фото 5)

Рядом манекен реального человека: оператор Вячеслав Горданов с камерой, накрытой коричневой шалью. В августе 1941-го «Ленфильм» эвакуируют в Казахстан, в Алматы, но Горданов останется и всю блокаду будет снимать бои на Невском пятачке.

(Фото 6)

В углу милиционер с девочкой на руках. Девочка в обмороке, с одной ножки слетела коричневая лакированная туфелька.

— Сирены, взрывы, человек просто шёл по улице, напугался, можно понять — говорит Виктор. — Почти Золушка. Но к Золушке вернемся  в самом конце.

(Фото 7, Фото 8) 

Из бомбоубежища мы попадаем на завод. Тёмные бетонные стены, настоящие станки в масляных пятнах. В центре зала башня Т-34 на ремонте, на броне отметины от попаданий. Над головой сосульки в палец толщиной.

— Ижорский завод в Колпино, февраль-март 1942-го, — говорит Виктор. — До немцев 3 километра. Обстрелы, отопления нет. И голод.

За станками подростки в ватниках не по росту: с 12 лет уже можно было работать. На крыше башни девушка-сварщица: Елена Авдеева, проработала здесь всю войну. В углу оператор Анатолий Погорелый: до войны снимал игровое кино, ушёл командиром миномётного батальона, после ранения был отправлен снимать. Дойдёт до Берлина и в августе 1945-го будет снимать капитуляцию Японии на борту «Миссури».

Девушка лет 20 тихо говорит подруге:

— Они тут все молодые. Я выгляжу старше, чем эти дети.

(Фото 9)

Дальше идёт блиндаж под Ленинградом. На простыню на стене светит проектор, проигрывается фильм «Антон Иванович сердится», комедия, снятая на «Ленфильме» летом 1941-го. На скамье человек в каске смотрит на экран. Оператор Евгений Шапиро. Он снимал этот фильм. И только сейчас, после госпиталя, впервые видит, что получилось.

— Закончил съёмки 21 июня, — пересказывает Виктор. — 22-го началась война. Шапиро ушёл добровольцем — командиром взвода, потом роты. Воевал в пехоте, весной 1942-го был ранен. А люди в кинотеатрах фильм уже год как посмотрели.

У стола стоит генерал Владимир Овчаренко, тот самый член Военного совета, который, узнав, что известный оператор воюет в пехоте, разыскал Шапиро и помог вернуться к камере.

(Фото 10)

Из землянки выходим в нутро транспортного самолёта. Пол идёт под уклон. У стенки двое операторов с перевязанными глазами. Через распахнутый люк бьёт холодный голубоватый свет: снег, пара оленьих упряжек, зеленовато-розовое сияние, люди передают увесистые деревянные ящикик.

— Условно Мурманск, — говорит Виктор. — Незамерзающий порт, сюда приходят конвои союзников по ленд-лизу. Олени были местным транспортом, возили грузы и раненых.

(Фото 11)

Пара шагов, и мы на палубе маленького парохода. Сразу за углом справа висят костюмы водолазов: пузатые медные шлемы с тремя круглыми иллюминаторами, тяжёлая прорезиненная ткань, свинцовые галоши. По одну сторону, прямо за перетянутыми веревками, разделяющими понтон и воду, в глубину уходит сбитый советский истребитель И-16: задранный хвост, разорванный фюзеляж, всё в натуральную величину. В лодке прямо перед нами стоит оператор в полный рост, без каски, без укрытия.

— Валентин Орлянкин, — представляет Виктор. — Полгода в Сталинграде. Один оператор сказал: если я спрячусь, я ничего не сниму. Вот и он примерно об этом.

Многие кадры из фильма «Сталинград» 1943 года принадлежат ему. На выходе экран с фрагментами; группа задерживается дольше, чем рассчитал Виктор.

(Фото 12)

В следующем зале становится холоднее, не физически, а на ощущение. Снег на серых камнях, скальная стена, по карнизу верёвка с карабинами.

— Местийский перевал, Кавказ, — говорит Виктор. — 4 километра над уровнем моря. Школьники, которых я вожу на экскурсии, отказываются верить, что мы на юге страны.

Справа на лыжах, в белых маскхалатах, немецкие горные стрелки из «Эдельвейса». Слева в скалах засели советские бойцы, засада сработала.

(Фото 13)

— Здесь главный человек не с камерой, — Виктор показывает на молодого мужчину в брезентовой штормовке. — Михаил Бобров, 18 лет в 1941-м, профессиональный альпинист. Воевал в разведке, был ранен. После госпиталя был в группе альпинистов, маскировавших шпили: в Петропавловке закрашивали как раз они. В 1942-м его отправили на Кавказ обучать бойцов.

(Фото 14)

Немец, который лежит раненым на уступе горы, — Отто Бауэр, тоже альпинист. Его захватили в плен, отправили в госпиталь; Бобров туда заходил, разговаривал.

Сам Бобров потом вспоминал: “Вражды уже не ощущалось. Два альпиниста, говорит, всегда найдут о чём поговорить.”

Через пятнадцать лет, в шестидесятом, они встретятся снова на зимней Олимпиаде в Италии. Оба тренерами. Бауэр от Германии, Бобров от СССР. Бобров доживёт до 95 лет, и даже попадёт в Книгу Гиннесса, как человек, который в 75 лет дошел до Северного полюса.

(Фото 15)

После Кавказа идёт тёплый сумрак и низкий каменный свод. Католический храм в Белоруссии превращён в госпиталь. Над входом из связанных верёвкой палок собрана цифра «1944», рядом маленькая ёлка с самодельными игрушками.

— Январь 1944-го, — говорит Виктор. — Мы у партизан: они контролируют целые районы, держат партизанские зоны со своими порядками.

(Фото 16)

Лежат раненые с протезами, медсестры, а рядом на скамье мальчик тихо водит смычком по скрипке. Справа в дверном проёме девушка с камерой, в пальто с меховым воротом.

— Мария Сухова, — говорит Виктор. — Одна из 7 известных женщин-операторов на войне. Ассистент оператора фильма «Разгром немецких войск под Москвой», первого нашего «Оскара» за документалку. С 1943-го самостоятельный оператор. В мае 1944-го здесь, в партизанском отряде, погибнет. Всего на войне было около 300 операторов. Каждый четвёртый не вернулся.

(Фото 17)

Зал-передышка. Центральная студия документальных фильмов: деревянный стол, фотографии на стенах, круглые катушки, под лампой развешана плёнка. Студии ЦСДФ давно нет, но в интернете остался её виртуальный музей. Здесь монтировали плёнку с фронтов. За окном экран, на нём по кругу идут настоящие кадры хроники 1944–1945. Они мелькают: 5 секунд одно, 8 другое, 12 третье.

— Снято по 20 секунд максимум, помните? — говорит Виктор. — А клеить можно потом хоть 3 часа.

(Фото 18)

Через комнату оказываемся в Германии. Под ногами скомканные немецкие газеты с готическим шрифтом, обрушенная стена с обоями в цветочек. В углу окно второго этажа: рама без створки, на подоконнике осколки стекла. У окна, спиной к нам, оператор с камерой.

— Владимир Сущинский, — представляет Виктор. — Один из самых интересных операторов в кинохронике, с режиссёрским подходом.

Февраль 1945 года, бои за Бреслау (сегодняшний Вроцлав). Сущинский с напарником Николаем Быковым поднялись на железнодорожную насыпь снять панораму атаки. Стоял в полный рост на открытом месте. Рядом разорвался снаряд. Осколок попал в голову; камера упала и продолжала снимать ещё несколько секунд: серое небо, дым. Потом плёнка кончилась.

— Если показать эти кадры и ничего не сказать, вы даже не поймёте, что произошло, — говорит Виктор. — Просто взрыв на фоне насыпи. Но это последний кадр, который оператор успел снять в жизни.

До Победы Сущинскому оставалось 2,5 месяца. Через месяц на той же улице погиб Быков.

(Фото 19, Фото 20)

Лестница вниз ведёт в Берлин, май 1945-го. Белые флаги из несвежих простыней, на воротах углём: «Квартал проверен, 10.05.45». Война уже закончилась, но у ног свежая могила с наспех сколоченным крестом. Подбитый Panzer III стоит у разрушенного морского кафе: на стенах ещё видны модельки кораблей. В углу художник Борис Неменский, 22 года, направлен в Берлин в Студию военных художников имени Грекова; залезал на крышу Бранденбургских ворот, чтобы написать горящий город. Сейчас ему 103 года.

Дальше идёт фрагмент центральной лестницы Рейхстага в натуральную величину. Серый камень в трещинах, на колоннах надписи советских солдат, скопированные с архивных фотографий. Слева, на уровне глаз: «Мы из кино».

— Не знаем, кто оставил, — говорит Виктор. — Но «Битву за Берлин» снимала группа из 39 операторов. Это могло быть коллективное.

(Фото 21)

Предпоследний зал, Нюрнбергский процесс. Скамьи подсудимых: 21 человек в одинаковых тёмных костюмах. На экране документальный фильм, который в феврале 1946-го советская сторона представила суду как доказательство: убитые мирные жители, концлагеря. Сняты теми же фронтовыми операторами.

— Из 21 одиннадцать получат смертную казнь, семеро — тюрьму, троих оправдают, — говорит Виктор. — Главное, что суд был. Если есть преступник — судить надо.

(Фото 22)

И, наконец, пара вагонов. Поезд, на котором фронтовики возвращаются домой. «Невский баталист» позволил себе вольность: вместе едут известные советские актёры. Михаил Пуговкин и Анатолий Папанов — фронтовики. Леонид Быков на войну по возрасту не попал, но потом снимет «В бой идут одни „старики“». Сергей Бондарчук, Владимир Басов, Алексей Смирнов воевали. Василий Шукшин и Фрунзик Мкртчян нет. Элина Быстрицкая 12-летней санитаркой проработала всю войну в госпитале. Из окна радостно машет Юрий Никулин: 7 лет в армии, 5 из них на фронте под Колпино и Ленинградом.

— А мы его знаем как одного из самых весёлых людей в стране, — говорит Виктор.

(Фото 23-24)

В последнем зале неожиданно оказывается съёмочная площадка «Золушки». После серого Берлина свет тёплый, медовый. 1947 год, «Ленфильм». По декорациям лестницы бежит маленькая женщина в бальном платье, актриса Янина Жеймо. Карета превращается в тыкву. У камеры оператор. Евгений Шапиро. Тот самый, из землянки. Прошёл всю войну с камерой и с оружием, вернулся на «Ленфильм» и снял один из самых любимых фильмов в стране.

Стену напротив украшает стая бумажных голубей. На крыльях надписи, оставленные первыми зрителями.

— Сейчас мы этого уже не делаем, — говорит Виктор и обводит птиц руками. — Просто смотрите и читайте.

Камеры Eyemo, на которые сняли половину той хроники, что мы знаем наизусть, где-то лежат в запасниках. Людей, которые их держали, уже давно нет. А кадры есть. И всё, что осталось от выставки в голове, можно свести к одной строчке, которую кто-то из советских солдат оставил мелом на колонне Рейхстага в мае 1945-го.

«Мы из кино».

Валерия ФЕДОРОВА

Фото автора