Код рода: как вещи могут рассказать о Юсуповых

Веер, прижатый к губам, означал просьбу сохранить тайну. К правой щеке «да», к левой «нет», к сердцу глубокую симпатию. Целый язык, на котором женщины говорили, не произнося ни слова, и о котором мы давно забыли. Вспомнить его помогает «Ночь музеев» в центре «Эрмитаж-Казань», где выставку коллекции князей Юсуповых неожиданно ведёт не искусствовед, а эксперт моды и лектор МГУ Джаннат Мингазова.

(Фото 1)

К вечеру у входа в центр уже толпа: кто-то сверяется с программой в телефоне, кто-то занимает очередь к гардеробу, и над всем этим стоит ровный гул голосов, какой бывает в музее в особенный вечер. Джаннат ждёт нашу группу у первого зала. Она заметно волнуется и сразу честно в этом признаётся.
— Я впервые буду вести экскурсию, — говорит она, и голос немного теряется в шуме зала. —  Я покажу вам выставку и расскажу всё с точки зрения моды. Одежда, аксессуары, вещи это не просто красота, а способ человека сказать о себе: кто он, к какому миру принадлежит, что хочет оставить после себя.

(Фото 2)

Зал встречает нас пестрыми красными стенами, подсвеченными ярким светом живописными картинами и витринами. Места совсем немного, у парадного портрета «Дамы с собачкой» XVIII века группа сбивается плотнее. И первое, что объясняет Джаннат: эпоха, в которую был написан этот портрет, сама была про театр: «То, что появляется на сцене, очень быстро оказывается в аристократическом гардеробе».

Именно здесь, рассказывает она, заканчивается тяжёлое барокко и начинается рококо, искусство лёгкости и частной жизни. Женщины становятся центром культурной среды: держат салоны, диктуют вкус. Всё это видно прямо на портрете. Мягкость силуэта, игра тканей, нарочито красивый жест делают костюм почти сценическим. Даже маленькая собачка попала сюда не случайно. Это знак утончённости, принадлежности к аристократии.

— Я сейчас выдохну, — вдруг смеётся она, и напряжение в группе спадает. — Я бежала к вам по всей Кремлёвской, её перекрыли, думала, что опаздываю. — Кто-то рядом тихо смеётся в ответ.

(Фото 3, Фото 4)

Толпа подаётся вперёд, и мы переходим к витрине с веерами. За стеклом утварь расположена на прозрачных подставках, за счет чего создается ощущение невесомости, веера будто парят, подтверждая свою легкость. Перламутр, тончайшая резьба, позолота, и всё это поблёскивает под точечным светом при малейшем движении головы. Если английские веера были более сдержанные, чёрные, то французские были наполнены элементами, насыщены разными гравировками. 

— Посмотрите, насколько сложна сама конструкция. Остовы покрывались тончайшей резьбой, позолотой, росписью. Французские мастера особенно любили использовать светлый перламутр, который создавал эффект живого света. XVIII век словно пытается сделать предметы невесомыми, текучими, мерцающими. Именно поэтому здесь так много раковин, голубей, ажурных орнаментов, асимметрий и изогнутых линий. Само рококо строится на идее движения. В отличие от тяжёлого и симметричного барокко, здесь всё словно течёт. — Джаннат указывает рукой сначала на веер английского происхождения, дает нам возможность осмыслить и подтвердить ее слова, а затем переводит внимание на французский экземпляр.

Но речь снова идёт не столько о материалах, сколько о роли веера в жизни женщины. Когда-то он был «почти продолжением руки», и с его помощью можно было вести целый разговор, не произнося ни слова. 

— Если прислонить веер к губам, что это значит? — спрашивает Джаннат и обводит глазами толпу.

Над группой повисает пауза, потом кто-то решается.

— Обман? — Гадает молодая девушка в легком голубом платье.

— Флирт? — Доносится с задних рядов.

— Хорошее предположение, но это означало просьбу сохранить тайну, — отвечает модельер.

Джаннат обращает наше внимание и на сами рисунки. Почти всюду одно и то же: сады, пастушки, музыканты, галантные сцены, флиртующие пары. XVIII век словно создаёт культ красивой и лёгкой жизни. 

Прямо в витрине с веерами расположились камеи и геммы. Джаннат предлагает представить мир без смартфонов. Тогда эти крошечные резные камни доставали, разглядывали, подолгу любовались ими, и это само по себе было времяпрепровождением. Собирал их Николай Борисович Юсупов, владелец одной из крупнейших коллекций своего времени. Ещё в 1778 году немецкий путешественник Бернулли писал, что в его собрании были сокровища, которыми не могли похвастаться и монархи.

(Фото 5)

Тут же, рядом, висит автопортрет Ангелики Кауфман. Джаннат объясняет, что это одна из самых заметных фигур XVIII века: женщина-художница, сумевшая сделать имя в мире, где это было почти невозможно. Юсупов высоко её ценил и заказывал работы, которые потом хранились в семье. На портрете Кауфман изобразила себя в простом платье-сорочке. После тяжёлых корсетов и каркасов это выглядело как глоток воздуха: мягкость, естественность, отсылка к античности.

— Но интересно, что и эта естественность была придумана модой, — замечает Джаннат. — Художница просто очень точно почувствовала дух времени, тягу к простоте и новой чувствительности. «Аристократия вдруг начинает романтизировать простоту», —говорит она. — Люди, живущие в невероятной роскоши дворцов, задумываются о том, как прекрасна естественность.

И тут же замечает, что узнать этот тренд легко и сегодня. Чем сильнее глобализация, тем больше нас тянет к сельской жизни, к тому, чтобы выбраться на природу. По сути, говорит Джаннат, тогда происходила «глобализация до глобализации», «многие современные тренды это переосмысление очень старых культурных механизмов».

(Фото 6)

Дальше нас ждёт бирюзовый севрский сервиз с цветочными гирляндами. Бирюза светится мягко, играя бликами на лакированной поверхности.  Фарфор в XVIII веке — это намного больше, чем посуда. Это статус, дипломатия и культура повседневности. Его называют «белым золотом». Монархи создают собственные мануфактуры, соревнуются друг с другом в качестве, цвете, сложности росписи.

Джаннат спрашивает у нас, во сколько бы подобный сервиз обошелся бы сегодня, и зал мгновенно включается в игру, перебивая друг друга.

— Полтора миллиона!

— Больше.

— Пять!

— Миллиард!

— Меньше.

— На эту сумму, — говорит она, когда смех утихает, — можно было больше года содержать аристократический дом со всей прислугой.

Точную цифру, признаётся она, не назовет никто, потому что оценки расходятся на порядок. Но дело и не в деньгах. Этот сервиз про то, что аристократия эстетизировала даже повседневность: важно было не только что подать к столу, но и как этот стол выглядит.

(Фото 7)

Зал с платьями встречает нас иначе. Манекены стоят за стеклом в свете, выставленном так, чтобы подчёркивать фактуру ткани, и здесь Джаннат выстраивает моду как историю одной идеи. Сначала перед нами серебристое газовое платье княгини Зинаиды Ивановны Юсуповой 1826–1827 годов, воздушное, со стальными блёстками. Всё говорит о романтической женственности первой трети XIX века. Здесь ещё слышится ампирная традиция, лёгкость, античная ассоциация, но уже появляется романтическая декоративность. Такое платье должно было красиво двигаться при свечах: стальные блёстки ловили свет, и ткань начинала мерцать. Светский бал в XIX веке — это не просто танец, это пространство, где женщина становится видимой. 

— Платье должно было работать в движении, в свете, в дистанции, в повороте и, соответственно, привлекать внимание, — объясняет она.

Несколько человек невольно склоняются ближе к стеклу, пытаясь поймать тот самый отблеск. Рядом совсем другой характер: плотный синий бархат фасона «принцесс» 1870-х годов. Здесь цельные вертикальные линии, силуэт держится как скульптура, сзади его дополняет турнюр. За полвека мода прошла путь от воздушной романтики к «почти архитектурной женственности».

Отдельно стоит двусторонний веер из перьев марабу и голубых перьев попугая, с перламутровой ручкой и чучелом колибри. На таком предмете Джаннат показывает, что взгляд на красоту со временем меняется.

— Для XIX века это символ роскоши, — говорит она. — Для нас уже вопрос цены этой красоты, вреда природе.

«Мода всегда отражает не только вкус эпохи, но и её ценности».
(Фото 8)

Последняя остановка — это ливрейные костюмы. На фоне тёмных стен ярко-красное сукно швейцара кажется почти кричащим. Джаннат предлагает рассмотреть его в подробностях, и деталей здесь правда много. Золочёный галун с гербом Юсуповых, массивные пуговицы, эполет на плече, аксельбант. Всё сшито из дорогих тканей и проработано так тщательно, будто это не рабочая одежда слуги, а парадный костюм. Впечатление такой наряд производил уже на входе, до того как гость успевал увидеть самих хозяев.

И в этом, объясняет Джаннат, был весь смысл. Ливрея работала как визитная карточка дома. Человек переступал порог, видел, во что одета прислуга, и мгновенно считывал, к какому роду он попал и насколько этот род богат и знатен. Герб повторялся снова и снова, на пуговицах, на галуне, на ткани, так что любой, кто видел эту одежду, сразу понимал, чьи перед ним люди.

— Ливрея была не просто формой, — говорит она. — Это был код рода.

Тут стоит вспомнить, что штат прислуги у Юсуповых был огромным. Дворецкие, швейцары, камердинеры, лакеи, кучера, горничные, и каждого нужно было одеть так, чтобы он соответствовал имени семьи. Получалось, что статус рода Юсуповы носили не только сами. Его носили на себе десятки людей вокруг них.

«История моды никогда не была только про красоту. Через вещи человек всегда отвечал на вопрос: кто я?»

После этого мы расходимся по залам уже сами, и гул голосов снова собирается под потолком. Кто-то возвращается к веерам, кто-то к мерцающим блёсткам. Но смотрим мы теперь на них совсем иначе. 

Валерия ФЕДОРОВА

Фото автора