«Красавица»: как бегемотиха с голосом Ароновой стала главным тестом на человечность в российском кино
Пожалуй, ни один фильм этого года не вызывал перед премьерой столько скептических усмешек, сколько военная драма Антона Богданова «Красавица». Судите сами: режиссёр, чьё имя долгие годы было крепко привязано к комедиям и хулиганству, вдруг берётся за блокаду Ленинграда. И не просто за блокаду — за историю, где центральное место занимает бегемотиха. На бумаге это выглядело если не безумством, то как минимум отчаянной авантюрой. Однако готовый результат эту авантюру полностью оправдывает.
Действие картины разворачивается в декабре 1941 года, когда Ленинград уже задыхается от голода, холода и постоянных бомбёжек. Старшина Николай Светлов (Слава Копейкин) после тяжёлой контузии возвращается в осаждённый город, полный решимости снова попасть на передовую. Но вместо передовой военное начальство направляет его начальником охраны зоосада. Герой, разумеется, в ярости: «Им роту солдат можно год откармливать!» — кричит он, глядя на двухтонную бегемотиху Красавицу. А затем случается нечто, что окончательно переворачивает его представления о реальности. Светлов начинает слышать мысли животного.
Озвучила бегемотиху Мария Аронова, и это главная творческая удача фильма. Её голос — усталый, глубокий, с той особой интонацией, от которой одновременно делается тепло и не по себе, — превращает Красавицу не в говорящего зверька из детской сказки, а в полноправного персонажа, мудрого и немного трагичного. Остаётся ли этот внутренний диалог галлюцинацией контуженого матроса или ленинградский зоосад действительно становится местом чуда — автор оставляет зрителю право решать самому.
Вокруг Светлова собираются люди, которые уже давно совершают свой каждодневный подвиг. Ветеринар Мартын Иванович (Виктор Сухоруков), смотрительница Евдокия (Юлия Пересильд) и зоотехник Аня (Стася Милославская) день за днём делают невозможное: пытаются накормить животных, когда у самих за душой ни крошки. «Самый опасный хищник — это человек», — роняет кто-то из героев, и фильм тут же даёт этому подтверждение. На Красавицу охотятся не только голод и вражеские снаряды, но и вполне конкретные бандиты, видящие в огромном животном всего лишь несколько десятков килограммов мяса.
И здесь важно понимать, что «Красавица» — вовсе не плод фантазии сценаристов. Реальная бегемотиха по кличке Красавица действительно жила в Ленинградском зоопарке с 1911 года, пережила революцию и Гражданскую войну, а к началу блокады была уже пожилым животным. Эвакуировать двухтонное создание не представлялось возможным, и сотрудники зоосада, в первую очередь смотрительница Евдокия Ивановна Дашина, остались в осаждённом городе. Они делали всё, чтобы спасти свою подопечную: варили опилки, перемешивая их с остатками сена и жмыха, чтобы хоть как-то заполнить гигантский желудок, поливали кожу водой, чтобы та не трескалась от холода и сухости. И они спасли её. Бегемотиха пережила блокаду и умерла своей смертью уже в мирное время. Это придаёт фильму дополнительную, почти документальную тяжесть.
Отдельного восхищения заслуживает технологическая честность картины. Создатели принципиально отказались от повальной компьютерной графики. Тигрёнка Марусю волонтёры нашли у в полуживом состоянии — съёмочная группа выкупила беднягу и выходила. Тигрица Каталина из хосписа «Дом тигра» снималась вместе со своим тигрёнком, которого на площадке держал на руках Виктор Сухоруков. Для сцен с бегемотом изготовили аниматронную куклу, способную дышать и шевелить ушами, но затем выяснилось, что цвет её кожи отличается от настоящего животного — и многие кадры пришлось переснимать с реальной бегемотихой Златой из Новосибирского цирка. Эта почти осязаемая тактильность, живое дыхание животных, их настоящие, не нарисованные глаза — то, что компьютерная графика пока не в силах подделать, и именно это цепляет зрителя.
Богданов сознательно уходит от натуралистичного показа блокадного ужаса. Вы не увидите здесь замёрзших трупов и обезумевших от голода людей. Герои — даже в декабре 1941 года — выглядят относительно бодрыми, подросток швыряет шоколадку на снег, а на новогоднем столе появляется вино. Это вызывает справедливое раздражение у тех, кто знает, что хлебная норма в тот декабрь составляла сто двадцать пять граммов с опилками. Вопрос в другом: имел ли режиссёр право выбирать такую притчевую, почти светлую интонацию? Думаю, да. Потому что «Красавица» — не документальная реконструкция блокады, а притча о том, что человек остаётся человеком даже тогда, когда мир вокруг рушится до основания. Притча имеет право говорить о правде более высокого порядка.
На премьерных показах зрители плачут. И плачут не от жестокости — её в фильме почти нет, — а от какой-то щемящей нежности, от осознания хрупкости жизни, от того, как герой Сухорукова кормит тигрёнка из бутылочки и тихо, без пафоса произносит: «Мы — последние, кто может их спасти».
«Красавица» — фильм, сотканный из противоречий. Он слишком светел для правды о блокаде и слишком наивен для взрослой драмы. Но он искренний. Это кино не о смерти. Оно о жизни. О той самой, которая теплилась в промёрзшем, обескровленном Ленинграде — и в людях, и в бегемотихе, которую спасли вопреки голоду, бомбёжкам и здравому смыслу.
Валерия ГУБЕРНЫ